Венеция. Жемчужина Адриатики

DSC06956

Распахнув ранним утром тяжелые и старые, как и всё вокруг, ставни, убеждаюсь в том, что окно моего номера выходит в грязный заплеванный проулок, никогда не видавший солнечного луча. Что ж, и на этом спасибо; на номер с видом на канал я еще не заработал.

Текст: Антон Маяцкий, фото автора

Какие-то особенности местного воздуха почувствовать не удается, равно как и понять, который час. Поверив циферблату, показывающему восемь утра, спускаюсь к завтраку. В столовой нахожу только трех одиноких людей, неторопливо пережевывающих пищу, двое из которых, как и положено, азиаты. Перевожу взгляд на огромное во всю стену окно, вижу зажатое двумя розовато-облупившимися углами зданий пронзительной голубизны небо и понимаю, что, кажется, не зря сюда приехал, ибо за один этот голубой цвет мне хочется поблагодарить свое первое венецианское утро.

Прилетев в Венецию накануне вечером, я, как и положено любому человеку, впервые здесь оказавшемуся, часа полтора искал отель, крутясь по одной и той же площади и множество раз преодолевая все те же два злополучных моста. Пока ехал (плыл?) на вапоретто, маршрутном теплоходе, до моста Риальто, всё искал в колеблющейся смоле Большого Канала отражение неоновой рекламы Cinzano, чтобы по возможности полнее испытать ощущения, описанные Бродским. Мартини не нашел, но свежесть январского воздуха города на воде изрядно проветрила мне голову после утомительного перелета.

Вид с моста Риальто

 

Трехзвездочный отель в лучших венецианских традициях притулился в какой-то безлюдной, Богом забытой улочке. Попивая утренний кофе с круассанами в огромной светлой столовой, я с улыбкой вспоминаю вчерашние поиски отеля и первое не самое благоприятное впечатление, произведенное на меня «классическим старинным венецианским палаццо XVII века», как сказано в описании.

Первое впечатление от Венеции описано такое бессчетное число раз, и всё людьми выдающимися, что начинать очередную попытку немного неловко. Так же невозможно, говоря о Венеции, то и дело не упоминать фамилии, которые сразу же всплывают в памяти: Бродский, Манн, Вивальди… Сейчас я вспоминаю свое путешествие в Венецию и заново переживаю те глубокие и светлые чувства, что я там изведал. Хотя в первый вечер меня одолевали сомнения в целесообразности предпринятой поездки.

После вкуснейшего итальянского кофе я, потеплее закутавшись в шарф, пошел изучать Венецию. Ни для кого не секрет, что этот город безнадежно испорчен ордами туристов, ежедневно заполняющих его площади и улочки. Зимой этот дикий поток более-менее спадает, но что тут творится летом, и представить страшно. Я осознанно отправился сюда зимой, ибо, во-первых, Бродский, во-вторых, дешевле, причем значительно, и, в-третьих, мало туристов. Впрочем, на Сан-Марко людно почти всегда. Главная венецианская площадь, Пьяцца, как ее все называют, удивляет своими относительно скромными размерами (впрочем, то же можно сказать и о городе в целом) и стойким ощущением дежавю. Так всегда бывает, когда впервые видишь воочию места, которые растиражированы на открытках, фотографиях и прочей мишуре. Помню, что схожее впечатление оставила Эйфелева башня: ну, да, башня, но я ведь столько раз ее видел! Собор Сан-Марко, Кампанилла, Дворец Дожей – сколь много о них читано, и вот теперь я вижу их перед своими глазами.

Мерцающие тусклым золотом мозаики Сан-Марко завораживают и даже подавляют своей мощью и богатством, сочетанием византийской пышности с суровой религиозностью. Из этого собора хочется поскорее уйти и вместе с тем невозможно оторвать взгляда от этого тяжеловесного великолепия. Я все же решаю перейти во Дворец Дожей, о чем нисколько не жалею. С размахом, помпой и насыщенностью произведениями искусства у Дворца Дожей дела обстоят еще лучше, чем у соседа собора. Главный зал дворца – Зал Большого Совета, как уверяют путеводители, больше, чем станция метро «Комсомольская кольцевая» в Москве или «Ладожская» в Петербурге. Во всю стену ширится и расползается полотно Тинторетто «Рай», за разглядыванием деталей которого можно провести не один час, но, как оказалось, это было только начало моего знакомства с Тинторетто.

Дворец Дожей

Одной из любопытных черт Венеции является то, что это совершенно крошечный город. Ее всю можно обойти за час, ну, максимум за полтора, при условии, что знаешь, куда идти. Но из-за головокружительного лабиринта улиц, улочек, каналов, мостов, тупичков, проходов и подворотен, по которым можно и нужно блуждать часами, создается впечатление, что этот город никогда не обойти. Это потом, поняв, что к чему, с удивлением обнаруживаешь, что от Академии до Сан-Марко идти минут 15, как, впрочем, и до Риальто. Но все чудеса как раз в этих улочках. И вторая, быть может, еще более важная особенность Венеции – это ее порой удручающая насыщенность памятниками истории и культуры. По количеству церквей на душу населения Венеции нет равных в Европе, а возможно, и в мире. За неделю пребывания в Венеции я посетил больше церквей, чем за всю предыдущую жизнь. И почти каждая из них, помимо того, что совершенно безлюдна, доверху напичкана шедеврами живописи. Можно быть абсолютно уверенным, что в любой церкви вы встретите росписи Тинторетто, Карпаччо или Бассано. Да и Тициан в Венеции хорошо наследил. И совершенно непонятно, зачем еще можно ехать в Венецию, если не для разглядывания фресок и соборов. Ведь на самом деле это мертвый город. Население Венеции ежегодно значительно сокращается, работы, кроме как обслуживать орды туристов, нет. Если убрать отсюда всех туристов, то Венеция превратится в крошечный осколок своего былого величия, среди красивейших, но донельзя обветшавших декораций которого живет несколько десятков тысяч чудаковатых итальянцев с кошками. Но, повторяю, насыщенность произведениями искусства иной раз подавляет. К тому же венецианское искусство классической эпохи – XV-XVI вв. – это всегда переживание, катарсис. Восприятие этого искусства подразумевает напряжение всех духовных сил человека, ибо создавалось оно почти всегда людьми титанической мощи, за исключением, может быть, тишайших и проникновеннейших Джованни Беллини и Витторе Карпаччо. Интерьеры церкви Фрари и в особенности Скуолы ди Сан Рокко настолько потрясают и сокрушают сознание маленького человечка, что после них надо долгое время сидеть на скамейке, подставив лицо теплым лучам венецианского солнышка, и, глубоко дыша, приходить в себя. Особенно выдающаяся в этом смысле Скуола ди Сан Рокко, фасад которой, пусть немного барочный и вычурный, никак не предвещает ожидающей внутри вакханалии, сотворенной Тинторетто. «Трудно дышать» — это самые распространенные слова людей, побывавших на втором этаже Скуолы. И очень хорошо понимаешь, что такое синдром Стендаля, выходя из этого удивительного здания.

После таких переживаний очень хорошо поехать на остров Сан-Джорджо Маджоре с одноименной церковью. Собор Сан-Джорджо Маджоре – это одно из лучших творений самого, пожалуй, ясного и гармоничного архитектора итальянского Ренессанса Андреа Палладио. На классически ясные и завершенные пропорции этого собора можно смотреть бесконечно. А вокруг тишина, на приколе покачиваются лодки и барки, в соборе, как всегда, пусто, зайдет только группа туристов из Японии, поснимает все это ренессансное великолепие, и снова опустеет собор, в настороженной и холодной тишине которого боишься издать малейший звук. И сидишь, и сидишь на скамье, глядя на «Тайную вечерю» все того же Тинторетто, которая тоже про переживание, но здесь этот катарсис уравновешен классическим гением Палладио.

Сан-Джорджо Маджоре

В поисках какой-либо жизни, не 16 столетия, а вполне современной и реальной, надо забираться куда-нибудь подальше, в северные или восточные кварталы Венеции, Канареджо и Кастелло. Именно в Кастелло рядом с собором Сан-Заниполо и у ног бронзового коня, на котором восседает бравый кондотьер Коллеони работы Вероккьо, можно встретить местных жителей: мамочек с колясками, добродушных старичков и мальчишек, колотящих футбольным мячом прямо в стены собора. Тут хорошо видна не изнанка, а другая сторона жизни Венеции, не помпезная и туристическая, а домашняя, немного даже провинциальная, ибо что такое нынешняя Венеция, как не глухая провинция, если бы не все эти Тинторетто с Беллини.

Могила Бродского

 

Поздний вечер. Я неспешно бреду домой через пустые площади с бутылкой красного сухого, оливками, сыром и прочими радостями. Завтра рано утром рейс в Москву. На календаре 28 января. Днем я ездил на остров Сан-Микеле, к могиле Бродского. Подплывая на вапоретто к острову и глядя на кипарисы, сразу же вспомнил «Остров мертвых» Бёклина — ассоциация, от которой никуда не деться. На кладбище пусто. Прохожу мимо захоронений Стравинского и Дягилева и уже издали замечаю небольшой белый памятник на могиле Бродского. Людей нет, и слава богу. Но лежат свежие цветы. Очень долго стою у памятника в абсолютной тишине прохладного и мглистого венецианского утра. Туман, nebbia, как здесь его называют, с утра залил весь город. Пахнет палой листвой и хвоей, кричат чайки. Я стою и стою, и всё хочется подумать о чем-то важном и значительном. Я пытаюсь вспомнить какие-нибудь стихи Бродского, но только начинаю нашептывать, как тут же — пустота, чайки, хвоя, желтые тюльпаны на надгробной плите. И всё! Я разворачиваюсь и иду к выходу…

Поздний вечер длится и длится. Я иногда распахиваю ставни, чтобы хоть немного почувствовать жизнь, но там только глухой проулок. Выпиваю полбутылки вина, заедая оливками и вкуснейшим сыром, затем накидываю пальто и выхожу на улицу. Маленькая площадь, кампо, по которой я кружил в первый вечер в поисках отеля, пуста, лишь две пожилых женщины тащат чемоданы на колесиках через мост. Тоже, наверное, что-то ищут. Кажется, в Венецию приезжают для того, чтобы что-то искать, благо город со своими лабиринтами идеально подходит для этого. Я иду не разбирая дороги. После семи дней пребывания в Венеции я снова стал путаться в ней. А, вот знакомая улица! Сворачиваю, прохожу метров сто и упираюсь… в воду. Небольшой причал, тишина и пустота. Слегка колышущаяся вода, еле слышный плеск и отражение фонарей. На другой стороне канала палаццо спят мертвым сном уже несколько столетий.

Отчаянно холодно, но «красота при низких температурах – настоящая красота». В другой ситуации мне хочется поспорить с этим тезисом, но явно не сегодня. И тут в уме не ярким светом, но еле заметной кометой, осторожно, краешком, вспыхивает какое-то полу-осознание. Я ничего не чувствовал утром на могиле Бродского, потому что здесь все мертвые и всё мертвое: поэты, музыканты, дворцы, соборы. Это так надо, так должно быть. Но у соборов есть фасады и фрески Тинторетто, а еще есть концерты Вивальди и стихи Бродского, и «Смерть в Венеции» и много чего еще, и вроде как получается, что всё это очень даже живо и продолжает жить и будет продолжать, когда никого из нас уже не останется, в Венеции ли, в Петербурге или Нью-Йорке. И… я подождал немного, ибо очень напрашивался какой-то окончательный и глобальный вывод из всего этого, и любой другой город такой вывод мне, вероятно, подсказал бы. Но на берегу венецианского канала этой ночью я услышал только плеск воды.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


*